Неточные совпадения
Страшна и неверна была
жизнь тогдашнего человека; опасно было ему выйти за порог дома: его, того гляди, запорет зверь, зарежет разбойник,
отнимет у него все злой татарин, или пропадет человек без вести, без всяких следов.
Как теперь вдруг все
отнять?.. Да притом в этом столько… столько занятия… удовольствия, разнообразия…
жизни… Что она вдруг станет делать, если не будет этого? И когда ей приходила мысль бежать — было уже поздно, она была не в силах.
Возможно ли, чтобы были столь безумные судии, что для насыщения казны (можно действительно так назвать всякое неправильное отнятие имения для удовлетворения казенного требования)
отнимали у людей имение, честь,
жизнь?
Девушка эта была la belle Flamande, про которую писала maman и которая впоследствии играла такую важную роль в
жизни всего нашего семейства. Как только мы вошли, она
отняла одну руку от головы maman и поправила на груди складки своего капота, потом шепотом сказала: «В забытьи».
Согласиться на развод, дать ей свободу значило в его понятии
отнять у себя последнюю привязку к
жизни детей, которых он любил, а у нее — последнюю опору на пути добра и ввергнуть ее в погибель.
— Подумайте, как это варварски бессмысленно —
отнять у человека право заниматься его любимым делом, лишить его
жизнь смысла!
— Когда полудикий Адам
отнял, по праву сильного, у Евы власть над
жизнью, он объявил все женское злом.
— Для страсти не нужно годов, кузина: она может зародиться в одно мгновение. Но я и не уверяю вас в страсти, — уныло прибавил он, — а что я взволнован теперь — так я не лгу. Не говорю опять, что я умру с отчаяния, что это вопрос моей
жизни — нет; вы мне ничего не дали, и нечего вам
отнять у меня, кроме надежд, которые я сам возбудил в себе… Это ощущение: оно, конечно, скоро пройдет, я знаю. Впечатление, за недостатком пищи, не упрочилось — и слава Богу!
— Известно что… поздно было: какая академия после чада петербургской
жизни! — с досадой говорил Райский, ходя из угла в угол, — у меня, видите, есть имение, есть родство, свет… Надо бы было все это отдать нищим, взять крест и идти… как говорит один художник, мой приятель. Меня
отняли от искусства, как дитя от груди… — Он вздохнул. — Но я ворочусь и дойду! — сказал он решительно. — Время не ушло, я еще не стар…
— Вы рассудите, бабушка: раз в
жизни девушки расцветает весна — и эта весна — любовь. И вдруг не дать свободы ей расцвесть, заглушить,
отнять свежий воздух, оборвать цветы… За что же и по какому праву вы хотите заставить, например, Марфеньку быть счастливой по вашей мудрости, а не по ее склонности и влечениям?
Видно было, что рядом с книгами, которыми питалась его мысль, у него горячо приютилось и сердце, и он сам не знал, чем он так крепко связан с
жизнью и с книгами, не подозревал, что если б пропали книги, не пропала бы
жизнь, а
отними у него эту живую «римскую голову», по всей
жизни его прошел бы паралич.
Ведь это было бы с твоей стороны низким злодейством, ведь ты
отнял бы спокойствие
жизни у человека.
Мне легче исполнять мою обязанность, когда не замечают, что мне самому хотелось бы не только исполнять мою обязанность, но и радоваться
жизнью; теперь меня уж и не стараются развлекать, не
отнимают у меня времени на отнекивание от зазывов.
Кроме мужчин, есть на свете женщины, которые тоже люди; кроме пощечины, есть другие вздоры, по — нашему с тобою и по правде вздоры, но которые тоже
отнимают спокойствие
жизни у людей.
Я говорю о мужчине и пощечине, которая глупость, но которая пока
отнимает спокойствие
жизни у мужчины.
— Конечно, мой милый. Мы говорили, отчего до сих пор факты истории так противоречат выводу, который слишком вероятен по наблюдениям над частною
жизнью и над устройством организма. Женщина играла до сих пор такую ничтожную роль в умственной
жизни потому, что господство насилия
отнимало у ней и средства к развитию, и мотивы стремиться к развитию. Это объяснение достаточное. Но вот другой такой же случай. По размеру физической силы, организм женщины гораздо слабее; но ведь организм ее крепче, — да?
Она тихо
отняла их от груди, как умершее дитя, и тихо опустила их в гроб, уважая в них прошлую
жизнь, поэзию, данную ими, их утешения в иные минуты.
— Дидя, а иллюзии? Ведь в
жизни иллюзия — все…
Отними ее — и ничего не останется.
Жизнь в том и заключается, что постепенно падает эта способность к иллюзии, падает светлая молодая вера в принцев и принцесс, понижается вообще самый appetitus vitae… Это — печальное достояние нас, стариков, и мне прямо больно слышать это от тебя. Ты начинаешь с того, чем обыкновенно кончают.
Так, не ошиблись вы: три клада
В сей
жизни были мне отрада.
И первый клад мой честь была,
Клад этот пытка
отняла;
Другой был клад невозвратимый —
Честь дочери моей любимой.
Я день и ночь над ним дрожал:
Мазепа этот клад украл.
Но сохранил я клад последний,
Мой третий клад: святую месть.
Ее готовлюсь богу снесть.
Когда люди поймут, чем они жертвуют,
отнимая у науки право живосечений, агитация антививисекционистов будет обречена на полное бесплодие. На одном собрании противников живосечений манчестерский епископ Мургаус заявил, что он предпочитает сто раз умереть, чем спасти свою
жизнь ценою тех адских мук, которые причиняются животным при живосечениях. Сознательно идти на такое самопожертвование способно лишь очень ничтожное меньшинство.
У морфиниста есть одно счастье, которое у него никто не может
отнять, — способность проводить
жизнь в полном одиночестве. А одиночество — это важные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость…
Отними он у меня все: здоровье,
жизнь, пошли слепоту — тебе лишь подай всякую радость, всякое счастье и добро…
И важна здесь не боль, не смерть, не насилие, не брезгливое отвращение к крови и трупу, — нет, ужаснее всего то, что вы
отнимаете у человека его радость
жизни.
И вдруг, вся оживившись,
отнимая из рук подпоручика нитку, как бы для того, чтобы его ничто не развлекало, она, страстно заговорила о том, что составляло весь интерес, всю главную суть ее теперешней
жизни.
— Вы предпочитаете хроническое самоубийство, — возразил Крупов, начинавший уже сердиться, — понимаю, вам
жизнь надоела от праздности, — ничего не делать, должно быть, очень скучно; вы, как все богатые люди, не привыкли к труду. Дай вам судьба определенное занятие да
отними она у вас Белое Поле, вы бы стали работать, положим, для себя, из хлеба, а польза-то вышла бы для других; так-то все на свете и делается.
Отнимите от человека всякую личную власть над вещным, материальным миром, всякую личную свободу в хозяйственных актах, и вы сделаете человека рабом общества и государства, которые
отнимут от него и право свободы мысли, совести и слова, право свободы передвижения, самое право на
жизнь.
Страх есть ожидание страданий, ударов, лишений, наступления врага, который
отнимет блага
жизни,
отнимет и самую
жизнь, ожидание болезни, бедности, беспомощности и беззащитности.
— То другое дело: тогда у Валерьяна оставалась некоторая надежда; а когда мы
отнимем у него Аксинью, у него будет все потеряно в
жизни.
Да, Хрисашка еще слишком добр, что он только поглядывает на твою кубышку, а не
отнимает ее. Если б он захотел, он взял бы у тебя всё: и кубышку, и Маремьяну Маревну на придачу. Хрисашка! воспрянь — чего ты робеешь! Воспрянь — и плюнь в самую лохань этому идеологу кубышки! Воспрянь — и бери у него все: и жену его, и вола его, и осла его — и пусть хоть однажды в
жизни он будет приведен в необходимость представить себе,что у него своегоили ничего, или очень мало!
Убить его ему было мало — нет, он хотел
отнять у него доброе имя, спокойствие совести — словом, все радости
жизни, чтобы генерал испытал все мучения, какие испытывал он.
Масса государственных дел положительно
отнимала у него все время, совершенно поглощала его и не давала возможности, даже при желании, следить за внутреннею
жизнью близких ему людей, а быть может он и не подозревал о существовании такой
жизни.
— Режьте меня… Лишайте, злодеи,
жизни… Вы
отняли у меня единственного друга! Я потерял теперь все!
— Послушайте, — начал он раздраженным голосом, — у меня уже теперь потеряно все в
жизни!.. Не
отнимайте, по крайней мере, науки у меня.
Брачная
жизнь развратит меня,
отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, еще, пожалуй, не мои, то есть разумеется, не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине…
— Твои слова, этот смех, вот уже час, насылают на меня холод ужаса. Это «счастье», о котором ты так неистово говоришь, стоит мне… всего. Разве я могу теперь потерять тебя? Клянусь, я любил тебя вчера меньше. Зачем же ты у меня всё
отнимаешь сегодня? Знаешь ли ты, чего она стоила мне, эта новая надежда? Я
жизнью за нее заплатил.
И я ненавижу их, ненавижу всеми силами души, потому что желал бы
отнять в свою пользу то уменье пользоваться дарами
жизни, которым они вполне обладают…
Ей, женщине и матери, которой тело сына всегда и все-таки дороже того, что зовется душой, — ей было страшно видеть, как эти потухшие глаза ползали по его лицу, ощупывали его грудь, плечи, руки, терлись о горячую кожу, точно искали возможности вспыхнуть, разгореться и согреть кровь в отвердевших жилах, в изношенных мускулах полумертвых людей, теперь несколько оживленных уколами жадности и зависти к молодой
жизни, которую они должны были осудить и
отнять у самих себя.
Прочь печаль, сомненья, слезы, —
Прояснилось солнце вновь!
Снова — грезы, грезы, грезы,
Снова прежняя любовь!
Га, судьба! В тоске рыдая,
Я молился,
жизнь кляня,
Чтоб опять любовь былая
Воротилась для меня.
Ты смеялась надо мною, —
Проклял я тебя тогда,
И отбил себе я с бою
То, что ты мне
отняла.
Ну, смотри же: с прежней лаской
Смотрит взор тот на меня!
Все исчезло вздорной сказкой, —
Все!.. Ура… Она моя!
Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, имеющие знакомство с сенатом и потому осудившие себя здесь почти на всю
жизнь; выслужившиеся кухарки, толкающиеся целый день на рынках, болтающие вздор с мужиком в мелочной лавочке и забирающие каждый день на пять копеек кофию да на четыре сахару, и, наконец, весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный, — людей, которые с своим платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца, а бывает просто ни се ни то: сеется туман и
отнимает всякую резкость у предметов.
Он вспомнил Маргариту Гранпа, которую погубила и
отняла та же сцена. Припомнился ему неожиданный его арест в Большом театре и поездка в Пинегу, откуда он вернулся, чтобы узнать, что девушка, которую он одну в своей
жизни любил свято и искренно, начала свое гибельное падение по наклонной плоскости сценических подмостков.
Одни люди полагают
жизнь в чревоугодии, другие — в половой похоти, третьи — во власти, четвертые — в славе людской, и на всё это тратят свои силы, а нужно всегда и всем людям только одно: растить душу. Только одно это дает людям то истинное благо, такое благо, какого никто
отнять не может.
В писательстве повторяется то же, что в
жизни. Большинство людей неумно и заблуждается. От этого разводится так много плохих книг, так много писательского сора среди хорошего зерна. Такие книги только
отнимают у людей время, деньги и внимание.
Так что всякая минута твоей
жизни твоя, и никто не может
отнять ее у тебя.
Любовь очень часто в представлении таких людей, признающих
жизнь в животной личности, то самое чувство, вследствие которого для блага своего ребенка мать
отнимает, посредством найма кормилицы, у другого ребенка молоко его матери; то чувство, по которому отец
отнимает последний кусок у голодающих людей, чтобы обеспечить своих детей; это то чувство, по которому любящий женщину страдает от этой любви и заставляет ее страдать, соблазняя ее, или из ревности губит себя и ее; это то чувство, по которому люди одного, любимого ими товарищества наносят вред чуждым или враждебным его товариществу людям; это то чувство, по которому человек мучит сам себя над «любимым» занятием и этим же занятием причиняет горе и страдания окружающим его людям; это то чувство, по которому люди не могут стерпеть оскорбления любимому отечеству и устилают поля убитыми и ранеными, своими и чужими.
Я бы
отнял у ней наслаждение быть несчастной вполне из-за меняи проклинать меня за это всю свою
жизнь.
— А потому, что брак не дает ничего тем, кто в него вступает, а
отнимает у двух существ их свободу и превращает, в случае разочарования,
жизнь в каторгу.
— Широкая, непочатая русская натура. Загубленный
жизнью талант-самородок. Направь его воспитанием и образованием на другую дорогу, из него вышел бы выдающийся деятель на всяком поприще. А теперь…
Отними у него средства — он сделается опасным, неуловимым мошенником…
Наверное, они коечто слышали об нас от урядников и опасались
отнять у нас
жизнь, потому что с нашим исчезновением могли затеряться корни и нити, которые имело в виду гороховое пальто.
— Но разве это может быть, чтобы в тебя заложено было с такой силой отвращение к страданиям людей, к истязаниям, к убийству их, чтобы в тебя вложена была такая потребность любви к людям и еще более сильная потребность любви от них, чтобы ты ясно видел, что только при признании равенства всех людей, при служении их друг другу возможно осуществление наибольшего блага, доступного людям, чтобы то же самое говорили тебе твое сердце, твой разум, исповедуемая тобой вера, чтобы это самое говорила наука и чтобы, несмотря на это, ты бы был по каким-то очень туманным, сложным рассуждениям принужден делать всё прямо противоположное этому; чтобы ты, будучи землевладельцем или капиталистом, должен был на угнетении народа строить всю свою
жизнь, или чтобы, будучи императором или президентом, был принужден командовать войсками, т. е. быть начальником и руководителем убийц, или чтобы, будучи правительственным чиновником, был принужден насильно
отнимать у бедных людей их кровные деньги для того, чтобы пользоваться ими и раздавать их богатым, или, будучи судьей, присяжным, был бы принужден приговаривать заблудших людей к истязаниям и к смерти за то, что им не открыли истины, или — главное, на чем зиждется всё зло мира, — чтобы ты, всякий молодой мужчина, должен был идти в военные и, отрекаясь от своей воли и от всех человеческих чувств, обещаться по воле чуждых тебе людей убивать всех тех, кого они тебе прикажут?
И люди, находящиеся в том же положении, как и он, верят ему, восхваляют его и с ним вместе с важностью обсуждают вопросы о том, какими бы еще мерами улучшить положение того рабочего народа, на ограблении которого основана их
жизнь, придумывая для этого всевозможные средства, но только не то одно, без которого невозможно никакое улучшение положения народа, и именно то, чтобы перестать
отнимать у этого народа необходимую ему для пропитания землю.